НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 12)

И Ольга Михайловна рассказала то, что в последние годы было скрыто от меня или скрывалось за пиршественными волосатиками. Ведь помимо Четверикова (вы еще не забыли этого альбиноса?) Олегу противостоял его керченский друг. Банальнейшая история о злодеях, которая может уместиться в несколько строк. Ну почему я не люблю писать про злодеев? Они мне просто неинтересны. Мне даже думать о них скучно, а им посвящают целые романы. Я понимаю: носители зла. А в борьбе со злом, на его фоне, так сказать, отчетливо вырисовывается доброе лицо положительного героя. Мне всё это до лампочки. Короче говоря, Бичук, приняв бразды правления, быстро освоился в еще не остывшем кресле, нагретом Олегом. И почему бы не чувствовать себя удобно в этом кресле, если завод работал, как хорошо отлаженный механизм, практически без его вмешательства? Доставка сырья, отправка готовой продукции – всё это Олег давно наладил. И случилось так, что этому человеку понравилось быть директором. В тех условиях, когда запрещалось даже упоминание имени бывшего директора, легко было почувствовать себя на чужом месте, как на своем. То есть он ощутил, что такое власть и деньги. Вырвавшись из нищего края, он просто обалдел, почувствовав себя хозяином. Завод давал деньги. Деньги! Деньги – это образование для его девочек, деньги – это возможности, деньги – это возможность осуществлять эти возможности. Нет омерзительнее существа с мелкой душой, вырвавшегося из нищеты в денежное богатство.
Между тем время шло. Олег терял надежду вернуться на свой завод. Позиции губернатора и Четверикова укреплялись. У Олега возникали идеи создания новых предприятий, для организации которых нужны были деньги, то есть капитал, вложенный в его рыбообрабатывающий завод. Однако, когда он попробовал выручить свой капитал, он получил решительный отказ со стороны директора Бичука, объявившего себя полным владельцем предприятия, всех его денежных и основных средств. Состоявшийся суд подтвердил претензии нового директора. Ко времени суда он уже был не очень новый директор. Прошло уже лет шесть, как он вступил в эту должность. И сейчас он походил на щелкающего зубами волка, готового перегрызть глотку всякому, кто посягнет на его завод.
Суд вынес решение с формулировкой: признать права собственника за В. Бичуком. Хотя завод был создан на капиталы Олега, но со времени приватизации завода Бичуком прошло более пяти лет, и за давностью лет право собственности на завод пересматриваться согласно закону РФ не будет.
Этот закон был принят, чтобы успокоить бандитов-приватизаторов начала перестройки и предотвратить утечку российских капиталов в заграничные банки, куда водопадом обрушило богатства страны всякого рода испуганное ворье. Этот закон оправдывал убийц и бандитов, уворовавших народную собственность, и гарантировал им невозврат к социализму и национализации уворованного. Не знаю, успокоил он этих людей, или нет – на воре ведь всегда шапка горит, – но вот именно за него и спрятался наш Бичук, разоривший друга своей юности, сына семьи, которую он так любил и утешал своей игрой на гитаре.
Таковы волчьи законы капитализма – твердили нам с детства. Тем не менее, рассказ Ольги Михайловны произвел на меня ошеломительное впечатление. Он воспламенил во мне жаркий костер ненависти к этому захватчику, возбудил дикое желание немедленно уничтожить его. Я и не подозревал, что могу так загореться всего лишь от рассказа о рядовом в принципе случае. Наверное, из-за таких легко возбудимых людей, вроде меня, в наше время получили такое широкое распространение заказные убийства, и профессия наемного убийцы, киллера, стала чуть ли не легальной. Примеривая свое отношение и чувства к этому Бичуку – бандиту и вору с гитарой в руках, защищенному судом и законом и областными чиновниками, я понял, что не все заказчики убийств, которых я так законопослушно осуждал, действовали из гнусных побуждений. Например, меня после рассказа Ольги Михайловны могла бы удовлетворить только немедленная месть. Вот такое черное чувство было непосредственной реакцией на ее горестный рассказ. Но сама рассказчица пришла в ужас от моих слов, которые, не удержавшись, я тут же и выложил.
Потом по прошествии времени мне стало известно, что Олег проиграл и второй процесс по своему делу. Тогда я понял, что передо мной развернули картину совершенно рядового и, может быть, даже бытового случая отъема капитала у одного бизнесмена другим деловым человеком. И я уже так не горячился. Вероятно, второй бизнесмен совершил свой гнусных поступок, я почти уверен, благодаря попустительству, легкомыслию моего Олега. Наверняка, я не всё знал. В то утро на кухне керченского дома я узнал только то, что рассказала мне мама Олега, от которой, по-видимому, была скрыта значительная часть подробностей дела. Но как вам нравится подобное отношение ко мне этого религиозного толстяка. А? Я-то по простоте душевной думал, что заслуживаю большего доверия с его стороны. Тем более, что он знал о моем желании написать детектив. А он, посвятив меня в свое «ноухау», перестал делиться со мной фактами из хроники развития своего бизнеса, хотя продолжал свои благотворительные визиты ко мне с крабами волосатиками и реже с ежовой икрой. Интересно, почему? То ли считал, что излишнее распространение информации о своих делах, может повредить, то ли думал, что я вышел в тираж и не нужен ему ни как советчик, ни как собеседник…
За воротами сигналила Волга.
– Приехали! – встрепенулась Ольга Михайловна.
В кухню, весело переговариваясь, вошли Олег, Сергей и Миша-таксист. Они несли коробки с вином и ящики с пивом – припасы к сегодняшнему прощальному пиру. Завтра утром мы уезжали в Москву. Ольга Михайловна захлопотала у плиты. Визит в тюрьму прошел удачно. Передачу у визитеров приняли. Мобильник попал в тюрьму незамеченным. Сергей смотрел на Олега собачьими преданными глазами.
– Поедем в город, – предложил мне Олег. – Может быть, музей открыли. Нам же обещали. По дороге придумаем еще чего-нибудь…
Я вспомнил, что действительно обещали. Говорили, что вот ремонт закончат и тогда… Сейчас нас действительно пропустили в вестибюль, где я увидел крупные обломки древних мраморных колонн, меж которых по полу возила шваброй уборщица в синем халате. Она и заявила, что музей закрыт, никого из администрации нет, и она не пустит нас, потому что не имеет права. Господи, ну всё как у нас в России. Может быть и похуже. Стоило ли затевать всю эту пертурбацию с перестройкой?
Но и после отказа мы не растерялись, поехали на берег Керченского пролива, нашли небольшой участок пляжа меж рыбацких сетей и полезли прощаться с морем в холодную воду, которую мой Олег назвал «Ух, тёплая!». Я так и не решился окунуться с головой, а Олег, весь опутанный зелеными водорослями, фыркал на мелководье и орал, как резаный от удовольствия или от острых ощущений. Глядя на это наслаждающееся чудище в шапке из зеленой травы в зеленовато-голубой под ярким солнцем воде, я, кажется, понял, за что этого пузатого урода любят женщины. Он сам всё любил, приемля всё окружающее в себя.
– Ну что же вы не окунаетесь, ВээС, – кричал он мне. – Ведь хорошо же! Ах! Ох! Ух! – орал он, то опускаясь в воду с головой, то поднимаясь из нее весь опутанный тиной, как водяной. Но я так и остался стоять по пояс в воде, щупая водоросли, пальцами ног.
– Ну вы разумный, как моя мама. Мне с вами скучно…
Вечером опять пировали. За столом, уставленным блюдами с шашлыками, жаренной на решетке рыбой, зеленью, бутылками с вином и пивом, шли разговоры, разговоры, разговоры. В них не было места ни мне, ни Ольге Михайловне. Промолчав так до поздних сумерек, насытившись вкусными яствами и опившись прекрасными напитками, от которых я на своей пенсии давно отвык, я, отяжеленный, отвалил от стола, почти с тоской вспоминая о своем скудном и таком сейчас желанном московском холостяцком простом столе на малюсенькой хрущебной кухне.
В просторном доме, за столом большой кухни сидела печальная мама Олега и говорила мне:
– Завтра вам уезжать, а он так и не выбрал время поговорить со мной, – и утирала глаза передником. Я не выдержал этой печали, вышел во двор и сказал на ухо Олегу обо всем этом. Он нахмурился, прогудел мне в ответ, что сейчас придет, всё уладит. И, конечно же, не пришел. Я пошел спать, так и не узнав, когда закончился прощальный симпосий.
Наш поезд отходил в восемь утра. Часы уже пробили шесть, а Олег всё спал. Если учитывать довольно длинную дорогу на вокзал и то, что он не собрал еще свой багаж, не упаковал многочисленные мамины банки с вареньями, соленьями и компотами, вытащенными раненько из погреба, не простился окончательно с друзьями, времени у нас почти не оставалось. Я не выдержал и растолкал его.
– Какой вы нудный, ВээС, – были первые его слова. По будильнику мне еще пять минут можно спать!
Но я уже не мог больше терпеть своей бездельной жизни в гостях и торопил, и торопил время, желая быстрее очутиться в поезде. Таксист Миша уже сигналил у ворот. Вот же верный человек! Мы уселись в Волгу.
– Ну, поехали, – сказал Олег и, обернувшись ко мне, добавил. – Но сначала завернем на рынок. Я куплю свежей хамсы и там же ее засолю, чтобы к Москве у меня была хамса свежего посола – и закричал, захлебываясь от восторга: – Это для наших будет что-то необыкновенное. Просто цимес! И не бойтесь, на поезд не опоздаем. Мама, ты не забыла целлофановые мешки для рыбы? Я их на кухне приготовил. А соль? Забыла? Ну, не беда. Я соль на рынке найду.
Я вам скажу, что действительно правы люди – нет большего мучения, чем ждать, когда кончится ненужная тебе суета. Вот двадцать минут до отхода поезда, вот семнадцать, пятнадцать. Так, где же он, черт дери! Вот появился, тащит мешок серебра, аж изогнулся. Подошел к машине, открыл багажник. Я ненавижу его. Он взглянул на часы, удовлетворенно кивнул, сел на свое место рядом с Мишей.
– Теперь погнали. Успеем.
Успели, но в самый обрез…
Поезд дрогнул и потихонечку, потихонечку поехал. Мы опять были вдвоем в четырехместном купе, но проводница, пришедшая за билетами, предупредила, что недолго мы будем кататься как фон-бароны. Но пока нам никто не мешал, и я признался Олегу, что теперь знаю ту часть его истории, которая касается Бичука. Я выразил свое омерзение по отношению к этому человеку и упрекнул Олега в сокрытии таких интересных, просто детективных фактов своей жизни. У моего собеседника стало скучное лицо, и на мои претензии он отвечал однообразно, повторяя как попугай: «Ну что ж…» – и не вдавался ни в какие подробности.
– Олег, – уговаривал я его, – ну давай попробуем из всего этого создать детективный сюжет. Давай напишем вместе нечто не в очень серьезном тоне. Вроде повести с юмором. Вспомни, ведь у нас когда-то что-то получалось, когда мы вместе…
– Ну что ты, ВээС! Когда это было! У меня весь творческий потенциал давно вытек, – завел он старую песню.
Но я ему не верил, потому что знал, на какой каторжный труд он обрек себя. И всё-таки работа не могла истощить его неуемную натуру. В короткие перерывы он переливал себя в экстремальную деятельность: сплав по весенним бурным рекам, во время которого обязательно кто-то погибал, парение на парапланах, охота на медведей – всё это входило в набор его молодеческих забав. Необходимость, потребность впрыскивать адреналин в сердце – это ли не признак ненаполненности творческой натуры. Но он, видно, боясь неизвестности и упорного труда, бормотал:
– Нет, я давно уже не тот… Вы не знаете людей, среди которых я живу… Да и зачем?
– Как зачем? Что, лучше зарыть свой талант в землю, да? Неужели тебе не хочется крикнуть в мир самое своё? Ведь ты можешь. Чтобы знали, что ты есть. В конце концов, можно и этому твоему Бичуку бичом по заднице…
– А вот этого я как раз и не хочу. Если хочешь знать, я даже благодарен этому типу за то, что он помог мне узнать кое-что о запредельной стороне человеческой натуры. Я ведь раньше, как и вы, ВээС, и не думал, что человек может сделать такое. Читал, конечно… Но вы знаете: «В коммунизм из книжки верят средне…» Нет, мстить я не хочу. Особенно таким образом.
Я растерялся. Я утонул в омуте его славянской души.
– Вы, как моя мама, – говорил он, не замечая, что уже не раз повторял это сравнение. – Нужно принимать жизнь такой, какая она есть, и себя в этой жизни стараться ощущать, как рыба в воде. Быть в ней, а не выпрыгивать из нее, понимаете, ВээС? Не то задохнешься. Всё по правилам хотите…
Я не знал, как возразить ему. Слишком здесь много было всего. Но тут поезд стал останавливаться и остановился. В коридоре раздались голоса. Там прощались. В купе одна за другой вошли две девушки с чемоданами. Они с нами до Харькова…
05.10.07