НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 1)
Вместо предисловия
Вдруг захотелось написать детектив. Такой, знаете ли, чтобы забирал, чтобы с ним было интереснее жить, чтобы людям хотелось приобрести книжку, чтобы записывались на книгу и ждали, когда дойдет до тебя очередь в библиотеке. Желание появилось не просто так, не на пустом месте. Не все желают приобрести книгу даже бесплатно. И я их понимаю. Во-первых, где взять время для чтения. При современной жизни и лезвия ножа не вставишь между камнями суеты, из которых складываются сутки. А во-вторых, проблема места для хранения – вот в чем вопрос. Книги и журналы приходят к нам по одному, незаметно, изо дня в день, из месяца в месяц, заполняя полку за полкой. И вот уже переполнены все емкости, а потом все плоскости: столешницы и подоконники завалены. А потом наступает неприятие книжек и журналов, и когда вдруг твой близкий знакомый пишет и издает книжку, то не появляется честного желания купить её. Ты, который всю жизнь копил книги и подписывался на «Новый мир» и «Иностранную литературу», вдруг открываешь для себя районную библиотеку неподалеку от своего дома, бросаешь подписываться на газеты и журналы и пользуешься услугами библиотеки. И не только в книжках находишь удовольствие, но и в беседах с симпатичнейшими библиотечными дамами. И тоже даришь книги в библиотеку и жалуешься на плохую книжную торговлю.
Большая Наташа высотой в шесть футов и два дюйма с круглыми медленными глазами ответила на мои жалобы во время кофейного пития в чайном закутке библиотеки:
– И правильно, что не покупают. Кому в наше время нужны ваши умствования? Вы посмотрите, что люди сейчас читают. Де-тек-ти-вы. А вы всё о смысле жизни пишете. Будто в ней смысл есть. Или о любви без секса. Кому это нужно? Поиск истины! Ха-ха-ха! Не смешите меня. Напишите детектив, – говорила она басом.
Вот чудачка! Да если я даже напишу детектив с сексом, кому он будет нужен? Кто о нем узнает? Нужно сначала найти, для кого писать. Кто хочет меня. А вот этого я как раз и не знаю. Потому что я нераскрученный автор. Я в свое время не попал в нужную струю, да и характер не позволил вовремя пожертвовать своей независимостью. Никто не научил крутить любовь с редакциями и редакторами. И вот результат – сижу на мели с полутысячными тиражами. А вообще-то мне самому хочется попробовать написать что-нибудь детективное. Но боюсь, что знаю детективные сюжеты жизни только с внешней стороны, не переживал их изнутри, и могу только рассказать о них. А это никуда не годится. Потому что надо показывать, а не рассказывать. А то бы я сам давно попробовал и без подсказки. Но меня, помимо отсутствия собственного криминально-следственного опыта, смущает вот какой немаловажный фактор. Побудительным действием в детективе часто служит очень уж незадачливые человеческие желания: обогатиться, приобрести, отомстить. Я, как только начинаю понимать это, теряю всякое желание писать. Наступает большая скука, преодолеть которую не могу. Но Наташа, наверное, права. Ведь читать детективную историю интереснее и легче, чем вымучивать ее, переворачивая течение жизни задом наперед, чтобы сделать уже известное неизвестным и таинственным. Впрочем, кто всё это знает? Может быть, и не так это. Надо пробовать.
I
Есть у меня друг. Ну, друг – не друг, в общем, приятель. Больше всего в нем, если можно так сказать, мне его бабушка нравится. Может быть даже,
я его за его бабушку люблю. Приезжающие из столиц в нашу дальнюю-предальнюю провинцию деятели искусства и культуры, и иные знаменитости, свои интервью с местными журналистами заканчивают всегда так:
– Но больше всего нам понравились люди вашего дальнего края своей простотой, безыскусностью, искренностью…
И это ведь действительно так. Но ты, читатель, задумайся, что значат эти комплиментарные качества. Попробуй поговорить с безыскусным и с искренним человеком. Еще и простым. Ну, раз, ну, два. Пусть пять раз. А теперь попробуй представить себе, что ты живешь среди безыскусных, искренних и простых людей не год и не два, а десятилетия. И ты убедишься, что у тебя нет собеседника или их очень и очень мало. Поэтому каждого ценишь на вес золота, потому что большую часть своего времени ты лишен главного удовольствия жизни – беседы. И твоим приятелем, даже другом, становится тот, кто может с тобой поговорить не только на сугубо материальные темы: о погоде, о работе, о рыбалке.
Так вот, у моего приятеля имелась бабушка, которую Бог одарил литературным талантом и которым в наше людоедское время она не смогла как следует распорядиться, и вследствие этого пыталась посеять его в окружающих ее близких родственниках. Она делала это, как могла. Видимо, обнаруживать дар Божий казалось ей смертельно опасным, и она прятала его в своих близких. И мой приятель – эгоист и веселый шалопай – получил от своей бабушки в наследство кое-какой интеллектуальный запасец, который я обнаружил довольно случайно, потому что он его неглубоко прятал под маской такого славного пантагрюэлистого обжоры и грубияна. А скажите, как не заметить, если человек берет в дорогу не какой-нибудь сексуальный детектив, а Салтыкова-Щедрина. И во время непогоды, когда из промокшей палатки и носа не высунешь, читал этот зеленый том, то и дело оглашая своим смехом промокшую покрытую туманом тундру. Его слушали стоявшие рядом с палаткой лошади и поникшие невысокие кусты ив, с листьев которых будто прозрачные слезы капала водичка, оплакивая несчастную Россию, в которой ничего, ну буквально ничего – ни люди, не обстоятельства – не изменилось почти за полтора столетия. Вот эту упорную неизменность и находил ужасно смешной мой приятель.
Он попал под мое крыло молодым специалистом, выпущенным в свободный полет одним из провинциальных университетов, образовательный потенциал которого к началу Перестройки уже выдохся. Олег почти ничего не смыслил в нашем ремесле, пугался дела, но ум имел живой, мог быстро учиться, и, если не постигал глубоко смысл, то вполне усваивал внешние навыки профессии. Через несколько месяцев он вполне мог собирать и описывать факты, хотя и не постигал сути ситуаций в целом. Но главное заключалось не в этом. Главное в том, что, когда работаешь с небольшим коллективом, когда в отрядике не больше десятка человек, из которых половина рабочих, вчерашних бичей и бомжей, и ты несколько месяцев обречен жить среди них, то как бы ни восхитительна была природа, но когда не с кем поделиться ни мыслями, ни чувствами, то оглушает тебя скука и тоска. Эти мерзкие чувства душат, просто некуда деться из-под их вязкого груза, и пропадает красота. Тут нужна отдушина, форточка, чтобы через нее мог проникнуть свежий воздух общения. И вот этот здоровяк оказался способен общаться со мною – не Бог весть каким интеллектуалом, но всё-таки чувствующей и нуждающейся в общении натурой. И я ради этого общения много прощал этому жовиальному южанину, даже то, что при нашей работе и прощать-то нельзя. Ну, неграмотность профессиональная – от этого никуда пока не денешься, профессионализм – дело наживное, и при желании от такого недостатка как отсутствие знаний можно избавиться. А вот несоблюдение правил безопасного ведения работ в силу не только незнания, но и простого упрямства, это в нашем деле смертельно опасно как для самого нарушителя, так и для тех людей, которые с ним соприкасаются по работе. То есть для всего отряда.
Я ему говорю: здесь палатку ставить нельзя, здесь волна цунами достает. А он вертит своей круглой глупой башкой, вращает выпученными глазами, изображает цирк:
– Где цунами? Где тут цунами? Кто видел это цунами?
Откуда ему, дураку, знать, что сорок лет назад здесь волной смыло и убило около сотни людей. Но я не очень стараюсь изображать строгого начальника (за что могу поплатиться), ведь никто, кроме него вокруг меня, не мог оценить прелесть нелепых строк чудесного стиха Мандельштама «За Паганини длиннопалым бегут цыганскою гурьбой… Играй же на разрыв аорты с кошачьей головой во рту…». Другой будет смотреть на тебя, как на идиота, а этот толстяк вздрогнет, как от удара в подбородок, прикроет глаза, поднимет вверх указательный палец и скажет: «Это нечто!», будто смакует незнакомое, но необыкновенно вкусное блюдо.
В нем неожиданно совмещалось и мирно жили тяга к искусству и примитивная до грубости упрощенность. Эта совмещенность была естественная, а не привнесенная воспитанием. Он не старался приобщить себя к высоким произведениям музыки и литературы. Это в нем присутствовало само по себе. Едешь с ним в машине, он вставит кассету, и вдруг необыкновенная ни на что непохожая музыка: то ли соловьиные щелчки с присвистом, то ли еврейские мелодии, то ли горловое пение тувинских шаманов. А это, оказывается, древние корейские мелодии. Где же он их раскопал?
Людей он знал с практически-грубой стороны и знал, несомненно, лучше меня. Оценивал их цинично, справедливо, верно. Как всякий южанин – он ведь у нас был крымчак с понта Эвксинского и вдобавок одессит – он имел сильную практическую жилку и этой жилкой умел пользоваться. Однако, будучи увлекающейся натурой, он рано, еще во студенчестве, женился и, приехав на нашу дальнюю и бедную окраину, конечно, нуждался в жилье. Молодую жену и маленького сына неудобно было содержать в клетушке общежития, которую он получил не без некоторых махинаций. Жена его, поработав в нашей системе, вскоре ушла в иную организацию, а комната так называемой общаги осталась за семьей Олега, хотя в ней полагалось жить двум специалистам нашей экспедиции. Он даже завел себе большую собаку, похожую на овчарку. Жить, конечно, было можно. Но разве это жизнь?…
Господи! Ведь я хотел создать детектив, но не сумел овладеть инициативой, материал начал овладевать мной, и опять, я смотрю, все сводится к описанию условий нашего существования. А кому это интересно? Все прошли школу общаги и мало кто испытывает сильную ностальгию по общежитейскому братству, по коммунальным кухням и туалетам, по общим праздникам, дням рождения. И все-таки испытывают, потому что это время приходилось на молодость. А молодость прекрасна, особенно в воспоминаниях. Она прекрасна, где бы она ни проходила: в походах и в боях, в стенах институтов, в коммунальных квартирах, в экспедициях, на уборке картошки, в армии.
Но ведь нас как учили писать сочинение? Прежде чем заставить героя действовать, надо было дать ему полную характеристику. Мы даже писали план характеристики героя, чтобы описывать его в определенном порядке: портрет, черты характера, взаимоотношения с людьми, отношения с окружением и т.д. А потом уже пускали его в плавание по волнам житейского моря, чтобы он вел себя в этом море соответственно указанным чертам своего характера. Может быть, и я сейчас невольно пытаюсь создать и показать своего героя таким, каким ему предстоит действовать в дальнейшем в соответствии со сконструированным мною его внутренним содержанием. Но создаваемый мной образ вдруг не желает мне подчиняться. На каком-то этапе своего создания он вырывается из моих можно сказать родительских рук и начинает проявлять характер, который я вложил в него, то есть тот самый вредоносный, капризный, эгоистичный характер, о котором я недавно упоминал, и ныряет в мир полный сложных деловых отношений. И всё по причине отсутствия жилья и распирающего его могучую грудь желания свободы, свободы действия, свободы от опеки в делах, в которых он, невежда, ничего не понимает. И тут ему способствовали исторические обстоятельства.
Незадолго перед Перестройкой страну вновь поразила строительная лихорадка. Предприятия из своих молодых сотрудников – инженеров и техников – создавали бригады, которые, работая в строительных управлениях, строили себе жилье. И вовсе не как любители, а в качестве профессиональных строителей. Они строили за полтора-два года дом, в котором и получали себе квартиры. Не каждый мог попасть в такую бригаду, и я помню, что подписывал какую-то рекомендательную бумагу для Олега. Замечательное имя – Олег! Я сам его придумал. Как ныне сбирается.., и так далее. Я сам, видя его беспомощные попытки грамотно описать какое-нибудь геологическое образование или явление, нередко говаривал ему с досадой: «Тебе бы не этими пустяками заниматься. Шел бы ты в директора магазина». И я не удивился, когда узнал, что он не собирается возвращаться в родную экспедицию после того, как получил квартиру в новом доме в новом микрорайоне города.