НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 2)
Теперь мы встречались редко, но всё-таки встречались. Молодые специалисты часто сохраняют верность своему первому начальнику. В этом чувстве, вероятно, есть нечто от верности птенцов уток и гусей своим родителям, подмеченной Конрадом Лоренцом и описанной в его замечательной книге. Помните? Кто хранит эту верность год, кто несколько лет, а кто и всю жизнь. В нашей геологической профессии это чувство усугубляется еще и тем, что молодой человек попадает в самом начале своего пути на полевые работы в глухую тайгу, в опасные горы. Он видит в своем начальнике учителя, наставника, который не даст ему пропасть ни от медвежьего клыка и когтя, ни утонуть, ни замерзнуть в непогоду. Но мы встречались с Олегом и потому, что его контора по вывозу из райцентра качественных кооперативных мясомолочных продуктов и их реализации в областном центре находилась рядом с моим домом. Иногда вечерами мы случайно сталкивались на улице, и он приглашал меня зайти в контору. К тому времени он сильно растолстел и стал похож на классического буржуина из окон РОСТА Маяковского. Он вытаскивал из холодильника вареную ляжку свиньи или теленка и глодал ее, можно сказать, живьем, запивая сметаной из бидона, не забывая при этом передавать мне привет от любимой бабушки. Кстати, бабушка в своих письмах и разговорах с ним велела ему ценить наши с ним отношения. Что уж он рассказал бабушке обо мне, я не знаю, но подозреваю, что бабушка обладала незаурядной интуицией и была не против, как я понимаю, встретиться со мной. Однако я по неосторожности встречу откладывал, хотя ничего против не имел. Но время было сложное. К тому же я тогда довольно редко появлялся на материке.
Глядя на него, увлеченно жующего мясо и глотающего удивительно вкусную – я знал это – сметану, я понимал, чего во мне не хватает, чтобы стать бизнесменом. Во мне не было любви к собственности, любви отчаянной и сильной. Только увидев его частнособственнический восторг, восторг владельца, я это понял до конца. Он купил себе белую японскую довольно поношенную иномарку, и однажды зимой я случайно со своего балкона сумеречным ранним утром подглядел, как он выбежал на ступеньки крыльца, повернулся к своей первой машине и протянул к ней обе руки. Это была поза молитвы, признания в любви и умиления тоже. И всё это – к этому куску железа. Мне не было смешно. Я даже не улыбнулся. Я понял, что мой Олег рожден для наступившего времени и будет, не задавая себе глупых вопросов «зачем» и «почему», делать деньги ради того, чтобы делать деньги. И всё-таки он продолжал любить свою старую бабушку, и, провожая взглядом красивую девушку, чмокал губами и щелкал языком. Любовь к красоте, а, значит, и к истине не умерла в нем.
Вскоре он организовал приличный заводик по переработке рыбы и иных морепродуктов. Завод находился на самой окраине города. В нем действовали две конвейерных линии, по которым непрерывно двигались баночки с лососевой икрой, крабовым мясом и даже стеклянные стаканчики с икрой морских ежей. Работал морозильный цех. Олег развернулся не на шутку. Его фирма арендовала рыбопромысловые суда, она имела свое автохозяйство, фрахтовала авиарейсы для транспортировки своей продукции в Москву, где находилось два магазина фирмы, в которых продавался качественный деликатесный товар. В столице о его делах знали настолько хорошо, что милиционеры останавливали грузовики, везущие его ящики из аэропорта, и требовали для проезда мзду в виде картонки икры или крабовых банок. Дела шли, видимо, неплохо. Олег ездил в заграничные командировки. В Америке он заключил договор на аренду сейнера, в Париже и Праге он знакомился с передовыми технологиями и потребностями европейского рынка, с дизайном деликатесной продукции, в Таиланде и на Гаити совмещал потребности бизнеса с отдыхом, а заодно удовлетворял свои сексуальные запросы. Впрочем, в Праге и Париже он тоже не терялся. Первая жена давно бросила его. Потом была вторая.
Я изредка навещал его на рабочем месте, в его прекрасно оборудованном кабинете с телефонами, факсом, ксероксом, с большим полированным столом, удобными стульями и диваном. Неужели этот человек совсем недавно лежал во время дождя в палатке на грязном спальном мешке и, болтая ногами, читал книжку, грыз неспелую кедровую шишку, плевался шелухой, издавал неприличные звуки и оглушительно хохотал, так что у него дыхание перехватывало, сипело и пищало в горле, а, отдышавшись, кричал: «Вы только послушайте!» – и читал.
А сейчас он иногда звонил мне и звал на крабов. Ах, крабы! Боже мой, какая вкусотища! Раньше мы вроде знали про это тоже. Однако, когда их продавали на каждом углу, в каждом ларьке, и у каждого причала, где становились мэрээски, и можно было за копейки купить здоровенное многолапое чудовище, мы не очень ценили это доступное сокровище. Ведь старушки торговали на каждом углу не семечками, а крабовыми конечностями и отдавали их по цене стакана семечек и дешевле. Но со временем эта лафа закончилась, потому что с началом Перестройки у крабов нашелся более выгодный покупатель, который по настоящему ценил вкус крабового мяса и расплачивался за него валютой. Этим богатым гастрономом стал японский бизнесмен.
Но для моего заводчика, владельца пароходов, краб оставался доступным. Мы собирались у стола в подсобке на втором этаже завода в конце коридора втроем: кругломордый друг мой, командующий его рыболовным флотом – мы назвали его Адмиралом – и я. На столе стояли ведро с только что сваренными еще теплыми крабами, миски для отходов, ножи и ножницы для разрушения панциря, разномастные кружки и стаканы и пластмассовые двухлитровые бутыли с камчатским пивом. Могучее здоровье требовалось, чтобы сокрушить эти панцири, всё это употребить с аппетитом и без ущерба для себя, и оно было, но вот куда-то позже подевалось. Куда, когда и как – неизвестно.
Мы прошли несколько этапов крабопоедания. Сначала в этой подсобке на втором этаже, весьма кстати оборудованной и унитазом, и умывальником, мы поедали громадных королевских камчатских крабов. Мы крушили их могучие крепкие панцири с помощью ножниц по металлу, помогали себе вытягивать мясо из конечностей ножами и, очистив нежнейшие белые волокна от пленочек, поглощали эту чудесную и нежно пахнущую морем еду, не боясь пресытиться. Особенно увлекала нас задача извлечения мяса из клешней, панцирь которых имел особенную крепость. Потрудившись, как следует, мы делали передышку, одним глотком выпивая кружку замечательного пива с ароматом горных рек и снежных мостов над ними, чтобы вспомнить свежий анекдот, посмеяться и продолжить труды.
Однако вскоре фирму оштрафовали за то, что она якобы нарушала нормы морского рыболовства, потому что не владела квотой вылова крабов. Крабы представляли так называемый прилов на сейнерах, добывающих рыбу. А прилов предписывалось выбрасывать за борт, даже тогда, когда морские твари сильно повреждались рыболовными снастями, а не пытаться его переработать и съесть, потому что рыбнадзору плевать, что выброшенный за борт, травмированный краб погибнет. Закон есть закон. И фирма была оштрафована за прилов.
Поэтому королевский краб сменился в наших пирах замечательным, изумительно пикантным на вкус крабом-стригуном. Этот краб меньше, его длинные тонкие конечности делают его слегка похожим на паука. Однако мясо его обладает более богатой вкусовой гаммой, и он радовал нас не меньше, но скорее больше богатырского первого номера.
Но и этот краб, любимейший у наших друзей японцев, вскоре перевелся на наших посиделках, и нашим постоянным крабом, наконец, на долгие времена стал волосатик. О, волосатик! Он, конечно, меньше двух первых номеров, но что за чудо находится у него под панцирем! Это чудо имеет цвет и консистенцию жидких младенческих какашек. Но вкус! Вкус! Мимически передать изумление перед восхитительным явлением мог Аркадий Райкин в интермедии о дефиците, где он изобразил татарина-кладовщика, который так вкусно шлепал толстыми губами, произнося слово «дефиссит».
Ах, опять я ушел в свои воспоминания, а ведь надо не терять главную цель: не дефицит, а детектив. Но я думаю, напиши я хоть какой хороший завлекательный детектив, о нем все равно никто не узнает. Я ведь нераскрученный автор, и никому ничего мое имя не говорит и не будет говорить, даже если его поместить на обложку самого остросюжетного дурацкого-предурацкого дефектива.
Но это всё слова, а у Олега на заводе дела шли совсем неплохо и с производством и со сбытом. Только морепродуктов, добываемых своими силами, явно не хватало. Заводик принимал их со всех возможных сторон, в том числе и от браконьеров, и от индивидуальных рыболовов и ныряльщиков. Ныряльщики собирали морских ежей со дна океана, и когда добыча была ощутима, завод выпускал стеклянные баночки страшно дорогой ежовой икры, которая шла исключительно на экспорт повышать мужскую потенцию и продлевать жизнь иностранцам. Фирма была в прибылях, несмотря на бандитизм всех местных чиновников. Бандиты не имели определенных признаков. Они не разделялись по полу. Например, приходила симпатичная дама из сантехнадзора, такая довольно уютненькая блондинка в кудряшках и вздыхала:
– А у вас красиво. А мы вот бедно живем. Ах, как я была бы счастлива сидеть за таким столом, как у вас, – щебетала она, проговаривая намек: «Отдай мне свою кабинетную мебель, тогда подпишу тебе акт. А не отдашь, найду у тебя десяток таких недочетов, недоделок, непорядков, что придется вам заводик свой прикрыть».
А таких инспекторов-разбойников из районной и областной администрации имелось гораздо больше десятка. Не хватило бы душевных сил ненавидеть всех этих уродов, способных испортить твою жизнь и дело жизни. А сколько сил отнимало одно только наблюдение за этим позорящимся человеком. Нередко среди них встречались и совестливые существа, которым для совершения подлости приходилось на виду у наблюдателей переступать через себя. Это был особенно тяжелый случай. Но давать всё равно приходилось всем. Всем дать, дать, дать. Это непрерывное давание, конечно, воспитывало циничный, изворотливый характер. Как говорится, хочешь жить, умей вертеться. Тем более, как всякий хитрый, изворотливый и неглупый человек, недавно вступивший на стезю бизнеса из нашего советского служения человечеству, Олег искал и находил оправдание своей деятельности в ее пользе отечеству. Он работодатель – обеспечивает работой и заработной платой не менее сотни человек; он, платя налоги, способствует процветанию края, совершенствует инфраструктуру области. Я не узнавал бывшего своего коллегу, в недалеком прошлом разгильдяя и болтуна. Как ни позвонишь на работу – или занято, или же он отвечает: «Перезвоните попозже – у меня люди», или: «У меня производственное совещание. Я не могу прерваться ни на минуту. Я перезвоню вам попозже». И так длилось на протяжении нескольких лет. Что ж, я в душе радовался за него. Он на глазах менялся, превращаясь в значительного человека, нужного многим людям.
Конечно, к этому времени он изменился. Изменишься тут, если вес увеличивается на два пуда. Лицо совершенно округлилось. Вдобавок он запустил короткую от уха до уха бороду, небольшой его нос вздернулся и, если бы он захотел, то легко бы сыграл в современной пьесе какого-нибудь «нового русского» или Собакевича в гоголевских Мертвых душах. А мог бы и Городничего. Но по сути своей он не превратился ни в того, ни в другого, ни в третьего. Этого не произошло, потому что Бог его не обидел и выделил ему достаточно богатое чувство юмора. И нередко подчеркивая свое внешнее сходство с новоявленными хозяевами земли русской, так похожими на выпряженных из упряжки быков, он невольно резко размежевывался с ними.
Однако любовь к своим большим вещам, к своему хозяйству стихийно жила в нем. Ему нравилось владеть. Владение вещами, самостоятельность в делах давали ощущение свободы. Знаете, что послужило поводом к разводу с его первой женой, женщиной горячей, способной на необдуманные поступки? Так вот, поводом послужил шикарный холодильно-морозильный шкаф, который слегка разбогатевший Олег позволил себе приобрести. Но этот громадный шкаф стоял в коридоре просто как украшение, потому что его нельзя было включить в нашу сеть – то ли фазы не хватало этому японскому красавчику, то ли еще что-то не подходило в нашей российской энергосети. Ждали грамотного электрика. А сынок Олега – любопытный первоклассник – взял да всунул вилку в штепсель. Пошел вонючий дым, шикарная вещь испортилась безвозвратно. И папа не мог высказать своего огорчения, а дал выход своему темпераменту южанина в действии. Бедный мальчик! Произошел семейный скандал. Жена уехала на материк, потому что она была тоже южный человек и Лев по гороскопу, и не могла терпеть.
А ведь он был не самым плохим мужем среди известных мне мужей. Когда наша геологическая партия работала вблизи города, он привозил супругу в палаточный лагерь, учил ездить верхом, бывал тих и даже робок с ней. Он молча водил под уздцы лошадь, а жена, серьезная и даже слегка испуганная, крепко держала повод обеими руками. Я глядел на мужа и жену, и всякие глупые мысли о супружестве приходили мне в голову. Да, терпеть – великое искусство. Наверное, самое главное в семейной жизни.
Я уже говорил, что завод Олега находился на пыльной окраине города, рядом с колдобистой дорогой, представлявшей собой неглавный въезд в город, по которой мчались груженые всяким хламом грузовики, ползли поношенные иномарки дачников. И я ходил по ней весной в загородный березняк за черемшой, осенью за грибами, а зимой – на лыжную прогулку. По этой же дороге я, естественно, и возвращался усталый домой и иногда заходил на завод поболтать с директором за чаем. Территорию завода ограждала колючая проволока, а за ней по асфальтированному двору бегали по проволоке два злющих зверя с подстриженными ушами. Собаки появились после ограбления кабинета начальника. Однако, хотя вскоре выяснилось, что грабитель был из своих сотрудников, собак не отменили. Одно из этих свирепых чудовищ порвала даже охранника, который кормил собак. Сторожка охранников – деревянный балок, из трубы которого постоянно шел дым – сторожа вечно мерзли и непрерывно пили чай – стояла сразу за воротами. Так что пройти на завод чужой никак не мог. И вот однажды я остановился перед некрасивыми воротами, обтянутыми крест накрест и еще так и эдак колючей проволокой. Собаки тут же начали громоподобно лаять и рычать. Из сторожки вышел одетый в полувоенный камуфляж охранник и спросил, кого мне надо. Ну, всё как обычно. Но дальше! Внимание! Мы приблизились к первому детективному моменту!
Дальше я спросил у охранника, на работе ли сейчас Олег Борисович. Но тот, окинув меня неузнавающим строгим взглядом, ответил мне, что такую личность он не знает по причине, что эта личность здесь не работает. Своим ответом он заставил меня онеметь. Потом я подумал, что страж не в курсе дел по той причине, что недавно поступил на работу. Оказалось, что он занимает этот пост больше года, и все равно никакого Олега Борисовича, тем более директора, он не знает.
Позже в другие дни я сделал еще две-три попытки, результат был всё тот же. Меня не пропускали, потому что такого директора на заводе не имелось, и не работал такой директор никогда. Несомненно, в этом заключалась какая-то тайна. Пытаясь ее рассеять, я звонил Олегу и на работу, и домой. Но никак застать его не мог. Сын, который теперь жил с ним, слава Богу, рассеял мою тревогу. Олег был в добром здравии и уехал на побережье, чтобы участвовать в осенней путине. Через месяц я изредка стал до него дозваниваться, заставая его дома, но его ответы меня не удовлетворяли. Они были невнятны и невразумительны:
– Да нормально всё. Всё правильно – охранник и должен так отвечать. Да мало что сторож говорил вам! Да, да. Надо встретиться, но не сейчас.