НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 10)
Это случилось в мае, дня через два после Дня Победы. Помнится, я занимался корректурой только что написанной печальной своей повести, посвященной тягостному процессу отбытия с Камчатки – делу весьма непростому, почти трагическому. Я зачем-то описал душевные перипетии расставания с краем, которому отдал больше половины не такой уже короткой жизни. Еще я очередной раз пытался издать свои вещи в одном из московских издательств не за свой счет, а по договоренности с издательством. Но это дело мне совершенно не удавалось. И повесть, и хлопоты по изданию вовсе не способствовали жизнерадостному состоянию моей души. Я едва держался на средне-равнодушном уровне, то и дело отрываясь от рукописи с мыслью «зачем?», в смысле: к чему всё это? Но я уже давно уверил себя, что я на верном пути, и вопросы мои, хотя и естественные для графомана, были лишены здравого смысла, то есть не способствовали необходимому решительному бойцовскому настрою: была бы страница написана, а читатель найдется. Просто должен найтись. Если есть Бог… Я играть согласен эту роль…
И вдруг раздался звонок телефона. Я поднялся на подрезанные стулом ноги и подковылял к аппарату. В трубке чей-то знакомый до боли голос ругался с кем-то, кричал: «Все вы лентяи и подонки!» – а потом поздоровался со мной. Но я никак не мог окончательно узнать хозяина голоса, кричавшего фистулой мне в ухо:
– Черт бы побрал этих москвичей! Такие неповоротливые, неподвижные! Прилетел в Москву и вот уже сутки родственников уговариваю съездить на неделю со мной в Керчь к маме. И никого не могу уговорить. Вся Москва набита родственниками, и никто не соглашается! ВээС! Давай бросай всё и через два часа будь на Курском вокзале! Понял? Все расходы за мой счет! Отказа не потерплю, – кричал он на меня, будто имел на этот крик какие-то права. Но, опомнившись, сбавил тон. – Вы же в Керчи не были, маму мою не видели, к бабушке не успели… Ну всё, встречаемся на вокзале…
И представьте себе, что через два часа я прибыл на Курский вокзал, поднялся в кассовый зал и с помощью мобильника в вокзальном многолюдье обнаружил Олега. Мы, конечно, обрадовались друг другу и тут же встали в короткую очередь в кассу, и он взял билеты в Керчь и через неделю обратно. А через два часа мы сидели вдвоем в купе полупустого вагона, колеса своим стуком спрашивали меня за-чем-за-чем-за-чем я еду в эту самую незнакомую мне Керчь, поддавшись напору этого башибузука. Зачем? В смысле: к чему всё это? Но мне вдруг опять показалось, что я на верном пути. Вошедший проводник объяснил незаполненность вагона не тем, что народ не любит ездить на юг в мае, а тем, что он при случае предпочитает дорогим купе более дешевые полки плацкартных вагонов.
Я смотрел на уходящий назад мир через не очень чистое стекло и слабо думал: из чего только ни возникает симпатия человека к человеку! Ну что мне Олег или что я Олегу? Но память – точный и верный подсказчик – подсовывает низкую мокрую палатку, мелкий дождь, шум ветра в пожелтевших уже листьях невысокого ивняка на бережку небольшого ручья, стелющийся по долине туман, из-за которого не видно ближних гор, и изнуряющую тоску, происходящую от безделья и бесцельного существования, в котором нет любви к женщине. Это безвременье на теперь уже далеком расстоянии воспринимается как постигшее тебя бедствие. И кто там рядом делит со мной эту желтую скуку? Очевидец, свидетель и участник ощущается как товарищ, почти однополчанин. Впрочем, так оно и есть. Интересно бы знать, как он воспринимает меня.
Через двадцать пять часов нас встречали на керченском перроне мама Олега и его друзья детства. Теплый воздух южного вокзала пах сиренью. Толпа встречавших окружила нас. Все обнимались с Олегом и знакомились со мной. Я и не пытался запомнить, кто есть кто, но успел заприметить одну симпатичную высокую женщину, восточные черты лица которой были стерты жизнью среди славянского населения, но еще угадывались в разрезе темных глаз и по гнутому изящному носику. А прелести ее высокой стройной фигуры подчеркивал тесноватый джинсовый костюм. Только она и осталась в моей памяти.
Керчь из окна такси показалась одноэтажным поселением людей, состоящим из многих гнезд – зеленых поселков. Я смотрел на это человеческое образование, раскиданное на большой площади и думал, что без хорошо организованного городского транспорта здесь трудно существовать. Разве что эти домики в окружении садов за заборами существуют за счет натурального хозяйства? В садах, мимо которых мы проезжали по узким улочкам, буйствовала сирень. Особенно поражали высокие кусты, свесившие за заборы свои соцветия непривычного бордового цвета. Мне, побывавшему в Израиле, эта красная сирень напоминала бугенвилии. Да и жара стояла африканская, несмотря на весенний месяц. И жара, и красные цветы создавали тревожный переклик в моей душе с уже изведанной страной. Так бывает, когда хочешь быстрее узнать новое место. Ищешь уже знакомые тебе черты рельефа, быта, улыбаешься, когда находишь известные тебе деревья, цветы, радуешься, как старым знакомым, щам и каше. Находишь родное, потом к нему присоединяешь полузнакомое и неизвестное, а потом и совсем оригинальное не отталкивает.
Кстати о еде. Мы приехали в Керчь в разгар хамсовой путины. На рынке прилавки были завалены анчоусами – свежайшей рыбкой с ароматом огуречной свежести. Мой Олег, уроженец Керчи, балдел от этого живого серебра, как кот, почуявший запах валерьяны. Он накупил массу этой хамсы, засолил тут же на рынке в целлофановом мешке, чтобы наслаждаться ею соленой через два часа. Он и жарил ее, и парил ее, и ел ее, мыча от счастья неизвестную мне мелодию. Я ходил мимо прилавков, расцвеченных яркой влажной редиской, ловил обрывки разговоров, и очень скоро услышал проклятия в сторону «ридной мовы», какие-то легенды о присоединений Керченского полуострова к России. Черт-те что… Кроме хамсы продавалась крупная рыба вроде кефали, но не кефаль, а пеленгас. И снова слышал, как «душат сволочи ридной мовой», что телевизор нельзя посмотреть. И действительно, по ящику почти не было программ на русском языке, а те, что были, сопровождались титрами на украинском.
И я вспомнил, что Керчь в другом государстве.
И началась томительная жизнь в гостях, в чужом городе, в незнакомом доме, где все непривычно: и запахи, и вещи, и расположение комнат, и ты первое время не принадлежишь самому себе. Таксиста Мишу Олег зафрахтовал на всю неделю нашего пребывания в Керчи, и черная Волга каждое утро обязательно стояла у ворот дома. Видимо, наш Олег понравился ему, да и неделя постоянной работы с верным заказчиком и гарантированным заработком в этой Керчи, вероятно, что-то значили. Я, кажется, говорил уже что меня – пенсионера и графомана, издающего книжки за свой счет – увезли из Москвы под обещание полного денежного и продовольственного обеспечения. Этот, как говорится, пункт договоренности выполнялся неукоснительно. Да и как, и за что мне пришлось бы платить? И кому? За ночлег? За питание? Хозяйка дома и всяческих пищевых припасов, мама Олега - Ольга Михайловна - была просто рада мне как собеседнику. Она – моя ровесница и к тому же коллега по бывшей геологической профессии – напрасно надеялась и мечтала о долгих тихих беседах со своим любимым сыном при свете настольной лампы под зеленым плафоном. Как и положено после длительных разлук матери с сыном. Однако эти мечты, которые она лелеяла одинокими вечерами, так и остались мечтами. Ведь как только мы подъехали в первый раз к железным воротам и открыли калитку, чтобы внести вещи в дом, во двор вошли человек пять бывших одноклассников Олега. Всё друзья детства.
Тут надо сказать два слова о дворе. Как и всюду здесь, большую его часть занимал сад плодовых деревьев и кусты сирени, но овощи занимали весьма ограниченное место. Большая часть площади принадлежала цветам, а среди цветов – громадным золотым ирисам, что, видно, отражало романтический характер Ольги Михайловны. Я таких золотых и таких больших нигде не видел. А под ними, как в сказочных джунглях, крался громадный серый кот Барсик, за которым равнодушно приглядывала небольшая совсем обыкновенная кошка Мурка. Вдоль фасада, обращенного к саду, на утоптанной площадке под аркой проволочной решетки, увитой виноградной лозой, стоял стол длиной во всю стену дома. По обеим сторонам стола стояли редко пустовавшие табуретки и скамейки.
Так вот, за этим столом постоянно сидели и беседовали не менее пяти олеговых друзей и подруг. В первые же дни нашего приезда Олег купил гриль и мангал, на которых готовились мясо, пеклась разная рыба. На столе стояли бутыли и пакеты с лучшим в Керчи виноградным вином (я говорю лучшим, потому что мы покупали их в лучшем магазине по указанию соседки Олега – продавца этого магазина), ранние овощи и ягоды Крыма.
Мой Олег отрывался от стола для приготовления кушаний или чтобы сесть в такси и поехать со мной то на берег теплого Керченского пролива, то к знаменитым Аджимушкайским катакомбам, то в тюрьму (но уже без меня), где тянул срок брат его одноклассника Сергея, то на рынок, чтобы пополнить запасы продуктов, то на гору Митридат, чтобы показать мне родную Керчь во всей красе и покопаться вместе со мной в древней помойке Пантикапея. Возвращались мы опять к столу, опять к беседе с друзьями. А любимой маме оставалось только любоваться своим сыном и жаловаться.
На его невнимательность к себе жаловалась она мне. У меня просто не хватало сил и физиологических емкостей чтобы выдержать такое длительное пиршественное изобилие. И в беседе – тихой, неторопливой беседе с воспоминаниями, прерываемой тихим смехом, я, естественно, не мог принимать участия. Я просто вынужден был выползать из-за стола и уходить в дом, на кухню, где выслушивал жалобы брошенной мамы, которая в этот наш приезд так надеялась побыть с сыном. Потому что прошлые разы происходило то же самое – непрерывные пиры до двух-трех часов ночи. А дни он проводил в разъездах. Так что на маму никакого времени не оставалось. Да и мне, собственно, не так много доставалось.