НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 11)
Для чего же он с такой страстью, с таким напором набросился на меня по приезде в Москву? Для чего уговаривал меня посетить с ним его родной дом? Чтобы оставить меня потом наедине с самим собой и неизвестным городом? Неужели прозревал во мне собеседника для своей мамы? Вот это, понимаю, коварство! Однако я не думаю, чтобы он глядел так далеко. Просто я был нужен ему для преодоления инерции, чтобы заставить себя выехать из Москвы в провинцию. Скорее всего мое «да» он выпросил у меня, чтобы обрезать себе иные возможности, которые предоставляла столица. А здесь, в Керчи я перестал быть для него желанной необходимостью, как тот мавр, который сделал свое дело. Ну ладно, хватит брюзжать.
Вскоре мы – Ольга Михайловна, Олег и я – поехали на кладбище. Исполнилась очередная годовщина, как не стало олеговой бабушки. Мы постояли у могилы рядом с кустом красной сирени. Было тепло, пустынно, пахло цветущими травами и сиренью, в ветвях которой пересвистывались птицы, и до тоски хотелось неизвестно чего.
– Видите, как всё получается. Кто знал, что последний наш приют – это Керчь? Когда я кончила курс, попала по распределению сюда. Здесь замуж вышла. Муж местный был. Дом от него. Со временем и мама к нам перебралась из Симферополя. Теперь, сами видите, уж вовсе здесь я укоренилась, – говорила Ольга Михайловна, поправляя ирисы, которые положила у обелиска.
Городской музей, который мы хотели посетить на обратном пути, оказался закрытым из-за отбывшего неизвестно куда персонала, и мы не смогли подобрать ключик к душе дежурившей сотрудницы, чтобы она впустила нас ненадолго. Не помогли уверения, что мы приехали с Камчатки специально для того, чтобы посмотреть на сокровища древнего Пантикапея и даже можем предъявить документы. Пришлось возвращаться домой. По дороге Олег прикупил на рынке ведро живых раков и множество бутылок пива. Дома произошло ритуальное приготовление с травами, специями существ, обреченных на съедение. И пир начался.
После заката я отвалил от стола и ушел в дом. Ольга Михайловна сидела на кухне и через окно смотрела на застолье. Я тоже посмотрел на заседающих. Всё, что я увидел, походило на какой-то классический симпосий, напоминало, если включить воображение, какой-то древний ликей под развесистым дубом: красивые зрелые женщины в ярких одеждах, остепенившиеся мужчины. Прошло прилично лет с тех пор, как Олег кончил школу, и его одноклассникам давно стукнуло за тридцать. Блюда полные красных раков, блики закатного солнца на бутылках. Дух человеческого братства. Что может быть прекраснее!
Я, кажется, похоже высказался вслух. Тут Ольга Михайловна сделала такой слабый жест рукой в ответ на мою сентенцию: дескать, не делайте таких поспешных выводов, что это, мол, может и так, да не совсем. Всё это, дескать, надо проверять и проверять. В смысле – верность чувств, крепость любви надо проверять будничной жизнью.
Тут я, наверное, не к месту стал вспоминать один из крещенских (кажется, так они называются) рассказов Лескова, где говорится об оселке, на котором проверяется верность, твердость человеческих отношений. Так вот, Николай Сергеевич Лесков устами своего героя-офицера говорит, что сущность человека полностью проявляется при игре в карты, в отношении к женщине и к деньгам. Только так. И даже война не является настоящей жизненной проверкой характера, потому что на войне и трус бывает храбрецом. Война полна случайностей, а вот эти три кита основополагающие, и только они дают верное представление о человеке.
Ольга Михайловна печально кивала в ответ, соглашаясь со мной, вернее с Н.С. Лесковым. Она не отрывала глаз от окна, и вдруг заговорила.
– Мой-то дурачок Олег знает, как опасно доверяться даже довольно близким людям, но всё равно не бережется. Вот Сергея берет на путину в свою бригаду на Камчатку…
Сергей – один из одноклассников Олега – был местным рыбаком. Не простым рыбаком, а, как я понял из разговоров, кем-то вроде бригадира. Он говорил, я слышал за столом, о низких заработках, о том, что тут «всё схвачено» и давно поделено. Справедливые слова. Но кто-кто, но эти люди с фиксой во рту, в тельниках и большим количеством слов из фени в лексиконе всегда вызывали во мне настороженность, опаску. Со времен детства, прошедшего в бандитском дворе, где верховодили урки, я боялся их, а когда повзрослел, чувствовал, что в их присутствии я теряю часть своей свободы. Поэтому, если не было на то необходимости, я не сближался с людьми, несущими на себе криминальный отпечаток. Несколько раз судьба сводила меня с ними по воле отдела кадров экспедиции во время полевых работ. Совместная работа не развеяла моих опасений. Конечно, будучи человеком временами излишне самоуверенным, нередко безоглядно самоуверенным, я должен был ошибаться и ошибался. Но сейчас это не имело значения. Главное заключалось в согласии, возникшем между мной и Ольгой Михайловной. Тем более, что Олегом овладело опасное чувство христианской филантропии по отношению к младшему брату Сергея, сидевшему в Керченской тюрьме. Разумеется, его туда упекли несправедливо, его «подставили». Олег организовал доставку большой продуктовой посылки страдальцу и свидание с ним. А теперь потребовалось второе свидание, чтобы незаметно отдать узнику запрещенный для передачи мобильный телефон, иначе говоря, трубу. Естественно, что слово «незаметно» нужно обязательно читать в кавычках. Незаметным мобильник делала определенная мзда, врученная тому, кому надо. Всё это было совершено перед самым нашим отъездом в Москву.
Сейчас же мы сидели с печальной Ольгой Михайловной у широкого кухонного окна и смотрели, как угасает день. Люди за столом устали и пресытились. Кто откинулся на спинку стула, кто облокотился о стол. Моя собеседница умолкла, вышла из кухни и вынесла к столу две зажженные керосиновые лампы. Потом она вернулась, села рядом со мной и заговорила, продолжая мысль, которую оборвала в разговоре полчаса тому назад.
– Уж на что Валя казался своим человеком, а каким подлым подлецом оказался. – Видимо, у Ольги Михайловны не хватило слов для выражения презрения к неизвестному мне Валентину, раз она допустила тавтологию.
– Кто таков? – встрепенулся я, еще не подозревая, что речь дальше пойдет не то что о подлости, но, как мне показалось, о самой сути подлости и о ее носителе.
– Вы не знаете? А Олег вас представил как друга. Я думала меж друзьями секретов нет…
– Еще как есть, – отвечал я, крайне заинтересованный возможностью услышать неизвестные до настоящего времени детали жизни моего Олега. – А потом, он вовсе не всеми делами со мной делится, потому что бережет меня от излишней информации. Например, я совершенно не в курсе его финансовых дел. – Это было правдой. Однако какие-то глухие толки доходили до меня от его товарищей бизнесменов – бывших моих коллег по экспедиции – о том, что не всё благополучно в Датском королевстве Олега, но я относил это к его распрям с Четвериковым и с администрацией области.
Я не стал тут же пытаться расспросить собеседницу о всех подробностях его бизнеса в последнее время, хотя и понимал, что где-то здесь сокрыта причина предпринимательских неудач Олега в течение длительного времени. Нет, я неправильно выразился – не «неудач». Вовсе не неудач. Денег на путине он зарабатывал достаточно. Я и во сне не мог представить себя на месте Олега. Чтобы я на неделю мог нанять такси? Да никогда! Чтобы я неделю кормил и поил кучу народа! Это какую же нужно иметь для этого денежную массу? А Олег мог. Правда, я подозревал, что делает он эти траты, не оттого что у него слишком много денег. Он просто спускает заработанное. Придет время, и он останется без копейки. Вот в этом-то и было всё дело. Он потерял цель в своем трудном бизнесе. Его лишили настоящего дела. А деньги зарабатывать он, конечно, умел.
Проснувшись утром, я не застал Олега.
– А он уехал на Мише в тюрьму с Сергеем. Там свидания с самого раннего времени, – сообщила мне Ольга Михайловна. – Садитесь завтракать чем Бог послал.
А Бог послал вкусную жареную на решетке холодную рыбу, простоквашу, мед в сотах, чай, свежий хлеб. Просто ешь и радуйся. Ведь ничего этого в Москве ты в таком в свежем первозданном виде не увидишь. Но, как всегда, прекрасное, быстро ставшее обычным, теряло остроту, и я ел все эти чудные вещи с уже привычным равнодушием.
– Скажите мне, за что вы – серьезный человек – полюбили моего Олега? Он безалаберный, раздерганный эгоист…
Я перебил обвинительную речь мамы и рассказал, как и почему сближаются люди в необычайных условиях посреди гор и лесов, во время дождей и снегопадов. Как они вынуждены спасать друг друга и заботиться о ближайших, чтобы выжить всем вместе. Ольга Михайловна согласилась, но пробормотала, что Бог дал ее сыну много всего, но много и недодал.
– Себя не бережет, о здоровье своем не заботится… Слишком уж доверчив. И, Господи, уже третий раз был женат и снова развелся!
– Но ведь всё это не очень страшные недостатки. Они скорее всего –продолжения достоинств вашего сына. И я не вижу среди них ни одного смертного греха…
Последняя моя сентенция, видимо, успокоила мою собеседницу. Она задумалась, не стала мне возражать, вздохнула и сказала:
– Честно говоря, в его сегодняшних бедах виноваты мы – я и моя мама… Ну что вы на меня так смотрите? Так уж получилось… Жил тут в Керчи друг Олега Валя Бичук. Олег его сам к нам в дом привел. Интересный мальчик, музыкальный. На гитаре хорошо играл. Окуджаву очень любил. Дом ему наш понравился, часто приходил к нам в гости со своими дочками. А когда бабушка заболела, вел с ней долгие беседы, играл ей на гитаре. Не давал ей скучать. Замечательно вел себя. А потом у Олега случилась эта беда, и он вынужден был уйти с завода. Вот тогда мы с бабушкой посоветовали ему поставить на свое директорское место верного, хорошего человека – Валю Бичука. Ведь завод не может же существовать без официального директора… А видишь, как всё обернулось. Вот и подослали Олегу этого Валю. Нужно же там было кому-то бумаги подписывать. Предприятие всё-таки.