НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 5)
В тот год, когда Олег изобрел свое ноухау, судьба свела его не только с Четвериковым, но и сблизила с некоей Ксенией. Конечно, гены, которые передала ему бабушка через сильно пьющего папу должны были невольно мешать ему быть деловым человеком-хозяином. Иногда эти гены заставляли его действовать неосмотрительно, во вред бизнесу, поддаваться порывам справедливости, страсти, чуть ли не плакать от красоты и приводили к бытовым и деловым катастрофам. И вот такой человек проводил длинные месяцы на путине в Усть-Долиновске, проверял свои пустые ставные неводы, пил водку с рыбаками, у которых по ночам принимал сверхквотную рыбу, отправлял эту рыбу, оформлял документы. Иногда он участвовал в так называемых вечеринках с девочками, с которыми беспечно спал, особо не задумываясь, что бывает от такого спанья. И когда одна из таких веселых дам заявила, что она залетела от него, он не долго думал. Ксения даже смутилась, когда он, изображая джентльмена, вставил правую руку за борт поношенной брезентухи, надул щеки и высказал неизвестную ей формулу:
– Я, мадам, как честный человек, в таком случае по случаю вашего залетания вынужден взять вас в жены и ввести в свой дом.
Новая жена Ксения имела отчаянный темперамент, переданный ей отцом-азербайджанцем, лет двадцать тому назад посетившим Усть-Долиновск и переночевавшим с ее мамой, предки которой – амурские казаки – тоже имели не очень ровный характер. Поэтому, прослушав речь «честного» человека, она бросилась на него, едва не задушив и не искусав своего неожиданного мужа. Это явление имело немедленные последствия. Во-первых, городская квартира Олега тут же была феминизирована. Помимо Ксении там появилась ее мама Оксана Поликарповна, а так же десятилетняя дочь Ксении Настя, девочка-брюнеточка, похожая на маму. А через некоторое положенное время родилась и любимица Лизавета…. Во-вторых, двухкомнатная квартира стала безумно тесной.
…. Опять не выстраивается захватывающий детективный сюжет. Опять из каждой строчки лезет заурядный безалаберный российский быт и эти так называемые русские люди, которым не жалко ни своей земли, ни своей гордости.
Надо сказать, что с Перестройкой к Олегу пришло и религиозное чувство. Оно выразилось не только в том, что он повесил на свою широкую шею православный крест на позолоченной массивной серебряной цепи и изредка крестил щепотью свою мощную грудь, поросшую жесткой кучерявой шерстью. Нет, не только в этом формальном проявлении. Оно заключалось и в неформальном желании творить добро или по крайней мере в нежелании творить зло, покровительствовать всяким там лишенцам. И я думаю, что его последняя женитьба произошла из-за этого взятого втайне обета творить добро. Возможно и меня, одинокого бобыля, он взял под свою благотворительную опеку, которая проявлялась в упомянутых выше крабовых пиршествах, редких телефонных беседах, нарушавших моё вечернее одиночество. Я это понимал и не пытался этому противодействовать. Скорее наоборот, как всякий эгоист, я пытался даже использовать это его желание творить добро в отношении меня. И когда вокруг меня особенно сгущалась пустота, я звонил ему, находил его по мобильнику и взывал к его совести христианина. Вскоре он заезжал ко мне на своем джипе, в котором помещались дети, собака, и мы ехали в загородную прогулку или ужинать к нему домой.
Между тем увеличившаяся семья требовала повышенных расходов. С Украины к отцу приехал сын от первой жены. Он уже вырос и закончил школу. А сама бывшая жена вышла замуж, родила ребенка, и ей недосуг было заниматься недорослем, которому пришла пора поступать в институт, жениться и еще много чего. Теперь Олегу приходилось кормить пять иждивенцев, которые помещались всё в той же когда-то просторной двухкомнатной квартире. Олег-молодец не растерялся и нашел выход в том, что купил смежную трехкомнатную секцию, хозяин которой уезжал на материк. После ремонта и перестройки объединенная квартира превратилась в общежитие, в котором одну комнату занимала маленькая Лизавета вместе с тещей Оксаной Поликарповной, большая зала отдана была под супружескую спальню, в другой жил студент со своей гёрл-френдой, и еще был угол, где обитала подросток Настя. Много места занимала кухня-столовая. Но туалет имелся только один, и бывало, что его дверь подолгу не отворялась. Нередко тёщу Оксану Поликарповну посещал ее пожилой бой-френд Федор. Но если Олег был дома, то он просто не пускал Федора на порог, потому что тот не приходил в гости трезвым. Олег с возрастом стал моралистом и не считал, что в доме с детьми пьяный любовник так уж кстати. Вот такой он был, разбирался в обстоятельствах времени и места, то есть понимал, где, когда и что можно, а что невозможно. Сам он, судя по его рассказам, в своих загранкомандировках в Прагу, Париж, на Гавайи и в Таиланд особо моральным поведением не отличался. Но это там, куда многие за «этим» ездили. А здесь, в его доме чужим это не позволялось. Но однажды сам с садистским наслаждением продемонстрировал мне, одинокому холостяку, которого уже и девушки не любили, разломанное вдребезги семейное ложе. Этой солидной платформе предстоял серьезный ремонт.
Шло время. Затея со сжижением газа потерпела полное фиаско. Глядя на пустое времяпровождение моего бывшего геолога и бывшего предпринимателя, я всей душой желал погибели этого Четверикова, лишившего дела деятельного человека. Мой друг вовсе не бедствовал, его завод продолжал выпускать высококачественную продукцию, приносил ему доход и позволял вести жизнь богатого рантье. Однако после той деятельной жизни, которую он вел недавно, это была не жизнь. Может быть, его выручала компания богатых бездельников. По весне во время половодья они уезжали рисковать жизнью, сплавляясь по горным рекам. Сплав ежегодно отнимал жизнь у какого-нибудь сплавщика. Вообще того, что называют сейчас экстримом, эта компания не чуждалась. Полеты на парапланах были любимейшим занятием этих новых русских, и мой Олег поднимал свою стодвадцатикилограммовую массу над городом и испытывал невыразимый восторг, паря, как какой-нибудь Наф-Наф, над всеми этими людьми там внизу, над бухтой с кораблями у причалов и на рейде. Земля вместе с вулканами покачивалась под ним, и все заботы уплывали за горизонт.