НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 7)
Ее старшая дочь Настя ни в какую не захотела покидать папу, и так и осталась в его доме. Я ощущал эту девочку как мину замедленного действия – уж больно она внешностью, а еще и негой, и ленью напоминала свою маму. Но будущее покажет. Тут ничего не поделаешь. Дети его обожают, и никто не может догадаться, в чем тут секрет, потому что он на них кричит, требует, чтобы убирали комнату, подметали пол и мыли посуду, как кричат и требуют все зануды-родители: «В ваши комнаты зайти нельзя! Это какой-то хлев! Я не для того стиральную машину купил, чтобы спать на грязном белье!» – и так далее. А ведь именно меня он называл занудой, когда я требовал от него выполнения всех правил при ведении работ. Вот уж воистину человек не замечает своих пороков, но отлично их видит в других людях.
Детей скапливалось в квартире порядочно, потому что, помимо его троих, временно проживающие в квартире гёрл-френды приводили своих малолеток. Любо-дорого было смотреть, как он возится у плиты: то как-то по-особому жарит карасей, предварительно разрубив в них косточки, то готовит жареху из только что собранных грибов, то что-то тушит в утятнице и кричит, чтобы не лезли под руки, чтобы имели терпение, а сам помешивает, пробует, при этом крякает от удовольствия и, подражая кому-то, говорит при этом, прикрывая глаза и покачивая башкой: «Это нечто… Мммм!» И ведь действительно получалось очень вкусно и красиво. Хотелось, подражая ему, тоже смаковать, чмокать, закрывать глаза в чувственном наслаждении и мычать от удовольствия. К тому же из недр громадного холодильного шкафа извлекались хорошо охлажденные напитки: минеральная вода, пиво, водка, сухое вино. Что хочешь, то и пей. Я предпочитал пиво из затуманенной бутылки.
Олег ведь не сразу расстался со своей молодой женой Ксенией. Маленькая Лиза успела подрасти. В четыре года это была прелестная ласковая девочка принявшая в наследство от мамы славяно-кавказские черты, а от папы почему-то азиатскую раскосость. Она ходила в детский сад, а по выходным дням ездила с нами за ягодами, грибами, на горячие источники. По дороге в машине она быстро засыпала, и была как котеночек. У Олега то и дело появлялись новые гёрл-френды. Я заметил, что часто ими являлись молоденькие одинокие мамаши лет девятнадцати-двадцати. Они были удобны во всех отношениях, особенно в тех, которые касались ухода за ребенком. Им всегда можно было доверить Лизоньку. Ведь проблема няни стала очень насущной после отъезда Оксаны Поликарповны. Они легко соглашались пожить в его удобной квартире, пока он проводил время на путине то в море, то на ставных неводах на берегу моря или на закидных неводах в устьях рек. Ему нравился тяжелый, холодный и мокрый рыбацкий труд, нравились рыбаки, нравилась даже возня с документами, оформление накладных, отправка грузовиков. Я призывал его остановиться, сделать передышку, подумать о своей жизни и вместе со мной написать детектив. Сколько сюжетов невольно отмечал он на своей авантюрной работе, каких только историй он не наслушался в перерывах между проверками неводов. Я знал его способности по совместной работе над выпуском стенной газеты в давние времена, когда он еще служил в нашей экспедиции. Но на мои предложения он лишь махал рукой, говорил, что ему не до этого баловства или сообщал, что творческая натура в нем давно умерла. Я ему не верил, потому что считал, что народное мнение о том, что талант не пропьешь и не потеряешь является правильным, но ничего не мог поделать с его инерцией. Ведь для этого мне требовалось опрокинуть, сдвинуть в сторону многотонные каменные глыбы выросшей в нем за послеперестроечное время душевной инерции. Ему, видимо, нравилось доводить себя до бездумной каменной усталости, когда в беспамятности глохнут чувства и желания, необходимые для творчества. Я не чувствовал в себе необходимых сизифовых сил и способностей, чтобы разбудить его, а бабушкины письма и редкие свидания с ней тоже не могли ничего поделать с его душой. Пеняя на перестройку и капитализм, я оставил свои попытки приподнять Олега над поверхностью бытия и сделать из него своего соавтора. А время утекало.
Лиза во время отсутствия папы была ухожена, вымыта и накормлена и играла с другом – сыном френды. Я уж не знаю, как мой Олег расставался со своими девушками. Мне лично этот момент, когда я пытался восстановить его в своем воображении, всегда казался трудным и пугающим. Тем более, что девушки рано или поздно обнаруживали желание остаться с ним навеки. Вскоре после этого и приходила пора расставания, трагические подробности которой были скрыты от меня. Чем он брал этих молоденьких женщин? Внешне он был такой большой круглорожий мужик с легко выкатывающимися глазами с уверенными манерами, настойчивой привычкой говорить и с неожиданно тонким голосом. Он легко допускал девушек к рулю своей автомашины, оплачивал их обучение в автошколе и, в зависимости от образовательного рейтинга девушки, ходил с ней на концерты местной филармонии или ездил на рыбалку. Однако спал и с теми, и с другими, естественно. И расставался с теми и с другими, когда казалось, что вот уже всё – вот эта останется с ним навсегда. Но я смотрел на этих девушек, как мне казалось, глазами его бабушки, и в этих глазах ни одна ему не подходила. Я не мог взять в толк, почему он сам этого не понимал, когда сближался с ними. Но во взгляде бабушки было что-то от безупречного эталона.
А так, сказать откровенно, я был совсем не прочь рядом с ними проводить часть своего времени. Всё лучше, чем одному. Мы ездили за грибами, искали их в ярком теряющем золотую листву березовом мелколесье, через который видно красные, еще не заснеженные головы вулканов. Мне приносили радость белые грибы. В этом краю у них оранжевые яркие шляпки с прямым основанием и крепкие белые цилиндрические ножки. Каждый такой гриб хотелось приласкать и улыбнуться ему. Радости в них было много. Подберезовики и подосиновики не отличались от материковских, так же как и большие белые грузди, и лапчатые ярко-желтые солнышки лисичек. Лизавета носилась меж нами, и мне бывало очень обидно, когда она прямо из-под моих ног успевала раньше меня вытащить замечательный гриб и бежала к отцу с радостным победным визгом.
Бывало, набрав грибов, мы садились в джип и ехали на берег океана, где Олеговы друзья ставили браконьерскую сеть, чтобы поймать серебристого августовского кижуча, и где стоял их тайный лагерь. Как-то приехали к теплому еще кострищу. Но палатка оказалась пустой. Все были где-то на берегу, уехали проверять сеть спозаранку, не тронув уже готовый завтрак. А среди накрытого стола горел на солнце громадный бутерброд с красной икрой – разрезанный вдоль батон, намазанный маслом и обильно покрытый красно-оранжевыми рыбьими яйцами, каждое из которых отражало по солнышку. Вот уж я отвел душу. Помню, было так вкусно. Слюни бегут при воспоминании, но что толку. Вдруг мощный Урал, рассекая прибрежную воду, сминая кусты, подкатил по пляжу, из него высыпали голодные юные браконьеры и, улыбаясь нам, напрасно искали глазами неосторожно оставленный бутерброд. Но, увы. Я с деланным увлечением гляжу на вершину недалекой березы, откуда нам, широко разевая клюв, прямо с синего-синего неба кричит черный ворон, явно передразнивая людей, бестолково толпящихся у палатки…
Я совершенно оторвался от детективной задачи. Нежная прекрасная и правдивая природа вдруг отвлекла меня, и мой приятель на фоне этой красоты тоже наводит на размышления своей противоречивостью. Он то изумлен ею, то беспощаден к ней. Земля такая трогательная своей ранимостью, которую человек безвинно обижает и обирает. Она же продолжает дарить ему свою красоту, свои плоды, как те святые люди, которые не могут платить злом за зло и всё надеются, надеются, надеются на победу добра. Как восхищался мой приятель ароматом невидного гриба вешенки, как он кричал от совершенного обалдения, добыв этот гриб из-под сопревшей коры каменной березы, разломив и нюхнув его, и сунув каждому из нас под нос.