НЕУДАВШИЙСЯ ДЕТЕКТИВ (Часть 8)
Поздней осенью, заполнив джип детьми, взяв сына-студента, посадив рядом с собой солистку местного ансамбля, собаку Марту и меня в придачу, он гонит свой джип вон из города за всем, что придется встретить. Встретится какая-нибудь дичь – будет охота, попадутся в реке гольцы – будет рыбалка, грибы – так грибы, ягоды – так ягоды. Мы въезжаем на грунтовую дорогу, которая заводит нас в парковый лес каменной березы. Моросит безобидный мелкий дождичек, и золото не опавшей еще березовой листвы как бы восполняет солнечный свет своей желтизной. Шиповник хвалится своими скромными красными ягодами, горит листвой и гроздьями ягод кустарниковая рябина, ржаным спокойным цветом успокаивает глаз уже перемороженный высокий пырей, оплетший шиповник и рябину. С мокрых досок щелястого моста побросали в поток блесну. Но рыба не дура, и снова поехали по лесной дороге. И вдруг впереди прямо на дороге две громадные серо-голубые птицы – два глухаря-сеголетка. Вылетели на колею, чтобы камушков поклевать. Дураки. Не боятся машины. Ах, как их жалко! Может быть, всё-таки улетят? Олег остановил машину, вытаскивает свою двустволку и заряжает ее. А они всё сидят.
– Дай я. Дай мне, – шипит сын, и Олег уступает.
Бах! И две птицы, убитые одним выстрелом, дёргаются на дороге.
– Ура! – кричат кровожадные девчонки.
А вот всё в той же компании, но уже по зимней заснеженной дороге мы мчимся в Озерки. Лизавета спит на заднем сиденье джипа, положив руку на шею Марты. Настя жует жвачку. Тихо играет музыка. Мы молчим. Озерки – это ванны термальной воды, оборудованные на скважине, пробуренной на месторождении горячей воды. Всё это находится за высоким деревянным забором в лесу, рядом с полузамерзшим озером. Мы раздеваемся в теплой раздевалке и идем к ваннам на цыпочках по заледенелому деревянному полу. Я, старый пень, вдохновенно пожираю глазами тело молодой Олеговой любовницы. Девчонки пищат от холода. Мы специально приехали сюда ночью. Часом раньше нельзя было бы и сунуть ногу в воду от тесноты, а сейчас ванны почти пусты, в них дрожит под электрическим светом чистая вода. От запаха сероводорода щекотно в носу. Проточная вода подается сюда из шланга, она горячее всего в той ванне, в которую опущена резиновая труба. Мы, уже прилично охлажденные по пути сюда, выбираем наиболее подходящую нам воду и погружаемся в нее, получив мгновенное острое ощущение счастья. Девчонки и девушка пленительно попискивают при этом. Над нами огрызок луны, мощный электрический фонарь и круглый циферблат остановившихся часов. Наплывают волны сероводородного тумана, заслоняя мелкие звезды. Через час мы умиротворенные, широко дышащие, садимся в джип и несемся через глубокую ночь в город. Вдруг на капоте над правой фарой выпрыгивает и остается голубой язык пламени. Пожар! Авария! Я знаю, как этот маленький пожар может превратиться в большой, во взрыв. Машина резко останавливается, все выходят, и Олег, отогнав нас подальше от машины, пытается затушить пламя питьевой минеральной водой из бутылки. У наших ног, подняв голову и заглядывая нам в глаза, суетится Марта. К моему удивлению, Олегу удается потушить горящую проводку, и мы едем дальше, освещая себе путь лишь дополнительными фарами.
– Вот такие бывают неожиданности, говорит он. – Мгновение и – фррр! взрыв, и ты уже в новом качестве.
– В новом касесве! – восхищенно шепчет Лизавета.
Я подивился высказыванию Олега, казалось, не так уж логично вытекавшего из столь мелкого события.
– Как бабушка? – неожиданно для себя спросил я.
– Бабушка плохо. Болеет. Ей ведь уже за восемьдесят. – Он замолчал, а потом добавил, – Смешно, но она продолжает передавать вам приветы.
– Что же ты молчал? – почему-то радуюсь я.
– Вы знаете, – сказал он уже менее патетическим тоном, – начинаю работать над созданием новой фирмы.
Мой приятель задумал рискованное дело. В последние годы браконьер стал действовать в невиданных, просто в промышленных масштабах. Если раньше браконьер разбойничал только на суше, опустошая лишь речные нерестилища лососевых рыб, то теперь в связи с захватом морского рыболовства мафиозными кланами, имеющими связи с чиновниками Москвы, местные рыбаки остались не у дел, без работы и заработка. Вылавливать рыбу, крабов стали в открытом море все, кто имел отношение к морским рыболовным судам. Среди этих пиратов преобладали наши рыбаки, но часто попадались и японцы, и корейцы, и китайцы. А так же и иные бандиты. Наполнив трюмы дарами нашего моря, они мчались в близкую Японию и сбывали красную рыбу, икру, крабов по дешевке перекупщикам на Хоккайдо. Красная икра и крабы – даже в Японии еда миллионеров – стали доступными для простого японца, не знавшего ранее никакой икры, кроме минтаевой. В стране восходящего солнца организовались своеобразные туры на Хоккайдо, чтобы покушать ранее совершенно недоступные деликатесы по доступным ценам. Вместе с тем, немало нелегальных тружеников моря попадалось нашим морским пограничникам. Олег мне говорил, что попадаются только те, кто не делится прибылями с военными. Однако я этим циничным и нагло порочащим наших военных-героев заявлениям просто не верил. Не мог даже представить себе, что коррупция так разъязвила тело моей страны. Хотя черт его знает. Показывали же наши СМИ совершенно невозможное, когда во время Чеченских войн офицеры продавали боеприпасы боевикам…
И опять на телеэкране герои-пограничники, преследуя разбойничьи суда, открывают пушечно-пулеметный огонь, как в случае неудавшейся морской погони вызываются военные вертолеты, и браконьерское судно всё-таки останавливается, досматривается, приводится под конвоем в наш порт. Улов и судно нередко конфискуются, а капитана и команду судят.
Мой приятель, освобожденный от гнета адюльтера, воспрянул духом, кровь прибрежного жителя воровского понта Эвксинского вновь забурлила в его жилах, и он задумал организовать фирму-посредницу, которая бы занялась полной переработкой арестованного браконьерского товара: от продажи судов и оборудования до реализации рыбы, крабов, икры и всего-всего, что награбили эти бандиты.
Я ужаснулся при мысли о рискованности этого предприятия.
– Смотри, – говорил я, простодушный. – Ведь ты окажешься между молотом и наковальней. С одной стороны прокуратура и пограничники – тоже ведь карающиеся органы и палец им в рот не клади, - а с другой – вооруженные бандиты. И все заинтересованы в своих барышах. Тебя закажут, – применял я модную терминологию, – та или другая сторона.
Я надеялся, что он будет снисходителен к моей неловкой современной деловой терминологии и поймет, что моими неопытными младенческими устами говорит сама истина, и обдумает лишний раз уже известное ему. Но он лишь нетерпеливо махнул своим ластом.
– Да ладно, знаю я всё. Но надо попробовать. Я думаю, и эта крыса Четвериков испугается под меня копать. Все-таки прокуроры будут совладельцами. И никакие связи ему не помогут, если он вздумает мешать.
Вот и весь мой детектив. Пора кончать эту малоперспективную историю и начинать учиться сложному литературному жанру детектива. Может быть, действительно окажется хлебным делом, более надежным, чем моя геология. Ведь во главе нашей отрасли стал такой монстр-министр, который приложил необыкновенные усилия, чтобы разгромить это когда-то неплохо налаженное государственное дело. Нашу экспедицию сократили в десять раз, перестали финансировать. Пора было искать источники побочных заработков. Мои литературные труды никаких доходов не приносили, только вводили в расходы.
Олег не оставлял меня и продолжал оказывать милости. Несколько раз под вечер на закате мы ездили на океанский пляж. С тех пор, как сюда, видимо по пьянке, был направлен и глубоко врезался в песок совершенно новый средний рыболовный траулер – СРТ, горожане-машиновладельцы, конечно, устроили здесь что-то вроде места для гуляния. СРТ своим громадным черным корпусом загораживал гуляющих от ветра, но не закрывал океанского простора за полосой песчаного пляжа. А если повернуть голову налево, то душа вздымалась, скользя вместе с глазами на вершины белых вулканов.
Лизавета и ее друг Алешка (сын новой девушки Олега) носились друг за другом и в жутком ажиотаже кричали друг другу совершенно новую дразнилку.
– Козерог! – звонким шилом протыкала воздух Лизавета.
– Козерог! – отвечал ей Лешка обычным мальчишеским дискантом.
Крошечные пестрые фигурки детей носились около черного корабельного корпуса. Лизка вдруг остановилась, стянула рейтузы, присела и пописала. Я умилился от пришедших чувств и мыслей об ангельской чистоте безгрешных детей.
– Хватит вам бегать, – сказал Олег и вынес из машины мороженое, купленное еще в городе. Я смотрел, как ребята с увлечением лижут это мороженое, и вспоминал, что для меня, какой бы большой ни была порция мороженого, самым вкусным оказывался самый последний кусочек-глоточек. Ко мне подошел Олег.
– Бабушка умерла, – сказал он.
Когда в конце тридцатых заключили пресловутый пакт Молотова–Риббентропа бабушка, которая тогда еще не была бабушкой, но уже имела маленькую дочку, работала редактором областной газеты на Украине. И в редакторской колонке, в которой описывался протокол заключения договора, в том месте, где говорилось о встрече двух послов, была допущена опечатка: при наборе слова «послов» пропустили букву «п». Видно у наборщика рука дрогнула. И корректор не заметил ошибки. Так и вышла газета с анекдотической опечаткой. А через день в квартире будущей бабушки ночью зазвонил телефон, и знакомый бабушкин чекист быстро-быстро буркнул в телефон: «Тебя, дуру, завтра брать будут». И бабушка, одев дочку и захватив немногие деньги, бежала к тетке в глухой российский городок Белые Берега, что на Брянщине. Там они с трудом, но выжили. Еще будучи в газете, она начала сочинять рассказы и даже опубликовала некоторые из них. На том ее сочинительство и закончилась, но осталась мечта голубого цвета: увидеть в детях и внуках свое литературное продолжение. Когда дочь окончила педагогическое училище, ее распределили на юг Украины. Вскоре они устроились в Симферополе. И вот тут бабушка на фоне денежной бескормицы решилась обнаружить свою причастность к литературе. За опечатки уже не сажали в тюрьму. Но сочинительский талант к тому времени увял. Возрождающемуся украинскому духу нужна была полноценная литература на родном языке, и она стала переводить англоязычную классическую литературу на украинский, в котором ей не нравилось, что слово бродяга звучит как волоцюга. Но живы были воспоминания о молодости и ее опечатках.
А я так и не успел повидаться с бабушкой Олега. Потому что… Потому что.
Октябрь,2005 г.